Распад Советского Союза поставил перед американцами принципиальный вопрос: какой будет постсоветская Россия и каким образом трансформация крупнейшего государства Евразии скажется на глобальном балансе сил.

В экспертной среде США — от аналитических центров до структур национальной безопасности — в начале 1990-х годов рассматривалось несколько сценариев, которые отражали как надежды, так и опасения Вашингтона.

Наиболее желательным считался так называемый сценарий «успешного транзита».

Он предполагал тройную трансформацию постсоветской России: переход от плановой экономики к рыночной, от авторитарной политической системы к либеральной демократии и от «имперского типа внешней политики» к «нормальному государству» (с точки зрения вашингтонских аналитиков), сосредоточенному на собственном развитии и отказавшегося от стремления к доминированию в постсоветском пространстве.

В переводе на русский: такая Россия не имела права быть не то что «сверхдержавой», но даже «региональной державой» с местными геополитическими интересами.

Именно так формулировал желаемый вектор «эволюции» России один из ключевых идеологов американской стратегии Збигнев Бжезинский.

Збигнев Бжезинский в Белом доме на встрече с китайской делегацией, возглавляемой Дэном Сяопином, 1979-й.

В этом сценарии Россия постепенно интегрировалась бы в западно-центричную систему международных отношений в качестве политически и стратегически ограниченного игрока.

Занятно, что этот «оптимистичный» для Вашингтона сценарий был признан фактически нереализуемым уже в 1990-е годы. То бишь даже ельцинская РФ вызывала у «западных партнеров» некоторое «беспокойство».

Параллельно обсуждался прямо противоположный по тональности вариант — условно «веймарский».

По аналогии с Веймарской Германией, которая под воздействием экономического кризиса, унизительных условий Версальской системы и внутренней политической дестабилизации перешла от хрупкой демократии к тоталитарному режиму, допускалась возможность эволюции России в сторону авторитарной или даже диктаторской системы с реваншистским внешнеполитическим курсом.

Рейхсвер кормит бедняков в Берлине, 1931 год.

Этот сценарий рассматривался как очень опасный для США: в отличие от СССР позднего периода, постсоветская Россия могла оказаться менее предсказуемой.

Но этот вариант все-таки никогда не считался самым худшим.

Третий сценарий, вызывавший у США и их союзников наибольшие опасения, условно обозначался как «ядерная Югославия».

Речь шла о возможности распада России по образцу югославских войн — не в форме «мирного развода», а через серию этнополитических конфликтов и гражданских войн, происходящих на территории ядерной державы.

В этом случае угроза заключалась не только в региональной нестабильности, но и в риске утраты контроля над оружием массового поражения, его технологиями и кадрами, способными обеспечивать производство и обслуживание стратегических систем.

Сербский импровизированный бронепоезд “Краина Экспресс”. Гражданская война в Югославии, 1994 год.

Именно эта перспектива стала важным фактором участия США в процессе денуклеаризации постсоветского пространства.

Отказ Украины, Казахстана и Белоруссии от ядерного оружия рассматривался в Вашингтоне не столько как вопрос символического разоружения, сколько как превентивная мера против сценария распада ядерного государства по балканскому образцу (или же межгосударственных конфликтов на постсоветском пространстве с применением такого оружия).

Таким образом, в основе американского подхода к постсоветской России лежала не столько уверенность в её неизбежной демократизации (Б. Н. Ельцин как ни «старался», но на «благостный для Штатов сценарий» не потянул), сколько стремление минимизировать стратегические риски в условиях радикальной трансформации крупнейшей евразийской державы.